Гай Светоний Транквилл
Жизнь двенадцати цезарей

Нерон

Император Нерон
По изданию: М.: "Наука", 1993
Перевод М.Л.Гаспарова


1. Из рода Домициев знамениты были два семейства: Кальвинов и Агенобарбов. Агенобарбы ведут свое происхождение и прозвище от Луция Домиция: по преданию, однажды по пути из деревни перед ним предстали юноши-близнецы божественного вида и повелели ему возвестить сенату и народу об одержанной победе, о которой еще ничего не было известно; а в доказательство своей божественной силы они коснулись его щек, и волосы на них из черных стали рыжими, медного цвета{1}. Эта примета осталась и у его потомков, среди которых многие были рыжебородыми. (2) Удостоенные семи консульств, триумфа, двух цензорств, причисленные к патрициям, все они сохраняли прежнее прозвище. А из личных имен они пользовались только именами Гней и Луций, и притом с примечательным разнообразием: то несколько человек подряд носили одно и то же имя, то имена чередовались. Так, первый, второй и третий из Агенобарбов были Луциями, следующие трое по порядку - Гнеями, а остальные попеременно то Луциями, то Гнеями. Думается, что со многими из этого семейства стоит познакомиться: тогда станет яснее, что насколько Нерон потерял добродетели своих предков, настолько же он сохранил их пороки, словно родовое наследство.

2. Итак, начинаем издалека. Прапрапрадед Нерона Гней Домиций{2} в бытность свою трибуном поссорился с понтификами, так как те на место его отца выбрали не его, а кого-то другого, и за это отнял у жреческих коллегий право избрания новых членов, передав его народу. А в бытность консулом он после победы над аллоброгами и арвернами проехал по провинции на слоне, сопровождаемый толпой воинов, словно в триумфальном шествии. (2) Это о нем сказал оратор Лициний Красc, что нечего удивляться его медной бороде, если язык у него из железа, а сердце из свинца.

Сын его{3} в должности претора потребовал от сената расследования поступков Гая Цезаря в его консульство, считая их совершенными вопреки знаменьям и законам; а затем, в должности консула, он пытался лишить Цезаря начальства над галльскими войсками и был незаконно назначен ему преемником. В самом начале гражданской войны он был взят в плен в Корфинии, (3) отпущен на свободу, явился на помощь к массилийцам, теснимым осадой, потом внезапно покинул их и, наконец, погиб в бою при Фарсале. Человек он был слабый духом, но грозного нрава. Однажды в отчаянном положении, полный страха, он решил умереть, но потом в ужасе передумал, принятый яд изверг рвотой, а своего лекаря отпустил на волю за то, что тот, зная своего хозяина, предусмотрительно дал ему яд слишком слабый. И в то же время из всех советников Гнея Помпея он один предложил считать врагами всех, кто держался середины и ни к какой стороне не примыкал.

3. Он оставил сына, который, бесспорно, был лучше всех в своем роду. Осужденный Педиевым законом за соучастие в убийстве Цезаря, он, хоть и был невинен, примкнул к Бруту и Кассию, близким своим родственникам, а после их гибели сохранил доверенный ему флот{4}, даже увеличил его, и лишь когда его единомышленники были повсюду разбиты, передал корабли Марку Антонию{5}, добровольно и как бы оказывая великую услугу. (2) Из всех, осужденных по этому закону, он один вернулся в отечество и достиг самого высокого положения{6}. Затем, когда гражданская война возобновилась, он стал легатом у того же Антония, и многие, стыдясь повиноваться Клеопатре, предлагали ему верховную власть; из-за внезапной болезни он не решился ни принять ее, ни отвергнуть, но перешел на сторону Августа и через несколько дней умер. Однако даже его не миновала дурная слава: так, Антоний уверял, будто он стал перебежчиком оттого, что соскучился по своей любовнице Сервилии Наиде.

4. Его сыном был Домиций, которого Август в завещании назначил покупщиком{7} своего состояния и средств, как стало известно впоследствии. Славу он стяжал как в молодости ловкостью на скачках, так и позднее триумфальными украшениями{8}, добытыми в германской войне. Но был он заносчив, расточителен и жесток. Еще будучи эдилом, он заставил цензора Луция Планка уступить ему дорогу при встрече; будучи претором и консулом, он выводил на подмостки в мимах римских всадников и матрон; травли он показывал и в цирке, и по всем городским кварталам, а гладиаторский бой устроил такой кровавый, что Август, тщетно предостерегавший его негласно, вынужден был обуздать его эдиктом.

5. От Антонии Старшей он имел сына, будущего Неронова отца, человека гнуснейшего во всякую пору его жизни. Сопровождая по Востоку молодого Гая Цезаря, он однажды убил своего вольноотпущенника за то, что тот не хотел пить, сколько ему велели, и после этого был изгнан из ближней свиты. Но буйство его не укротилось: в одном селенье по Аппиевой дороге он с разгону задавил мальчика, нарочно подхлестнув коней, а в Риме, на самом форуме, выбил глаз одному всаднику за его слишком резкую брань. (2) Бесчестен он был до того, что не только менялам{9} не платил за покупки, но и на скачках в должности претора не выдавал возницам наград, за что над ним издевалась даже его сестра{10}; и только после того, как хозяева колесниц принесли жалобу, он постановил выплачивать впредь награды на месте. Обвинялся{11} он незадолго до кончины и в оскорблении величества, и в разврате, и в кровосмешении с сестрой своей Лепидой, но смена правителей его спасла; и он скончался{12} в Пиргах от водянки, оставив сына Нерона от Агриппины, дочери Германика.

6. Нерон родился в Анции, через девять месяцев после смерти Тиберия, в восемнадцатый день до январских календ, на рассвете, так что лучи восходящего солнца коснулись его едва ль не раньше, чем земли{13}. Тотчас по его гороскопу многими было сделано много страшных догадок; пророческими были и слова отца его Домиция, который в ответ на поздравления друзей воскликнул, что от него и Агриппины ничто не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества. (2) Другой знак его будущего злополучия был замечен в день очищения{14}: Гай Цезарь, когда сестра попросила его дать младенцу имя по своему желанию, взглянул на своего дядю Клавдия (который потом, уже будучи правителем, и усыновил Нерона) и назвал его имя{15}, себе на потеху и назло Агриппине, так как Клавдий был посмешищем всего двора.

(3) Трех месяцев он потерял отца; по завещанию он получил третью часть наследства, да и ту не полностью, потому что все имущество забрал его сонаследник Гай. Потом и мать его была сослана, а он, в нужде и почти в нищете, рос в доме своей тетки Лепиды под надзором двух дядек, танцовщика и цирюльника. Но когда Клавдий принял власть, ему не только было возвращено отцовское имущество, но и добавлено наследство его отчима Пассиена Криспа. (4) А благодаря влиянию и могуществу матери, возвращенной из ссылки и восстановленной в правах, он достиг такого положения, что ходил даже слух, будто Мессалина, жена Клавдия, видя в нем соперника Британику подсылала убийц задушить его во время полуденного сна. Добавляли к этой выдумке, будто бы с его подушки навстречу им бросился змей, и они в ужасе убежали. Возникла такая выдумка оттого, что на его ложе у изголовья была найдена сброшенная змеиная кожа{16}; кожу эту, по желанию Агриппины, вправили в золотое запястье, и он долго носил его на правой руке, но потом сбросил, чтобы не томиться воспоминаньями о матери, и тщетно искал его вновь в дни своих последних бедствий.

7. Еще в детстве, не достигнув даже отроческого возраста, выступал он в цирке на Троянских играх{17}, много раз и с большим успехом. На одиннадцатом году{18} он был усыновлен Клавдием и отдан на воспитание Аннею Сенеке, тогда уже сенатору. Говорят, что на следующую ночь Сенека видел во сне, будто воспитывает Гая Цезаря{19}; и скоро Нерон, при первых же поступках обнаружив свой жестокий нрав, показал, что сон был вещим. Так, своего брата Британика, когда тот по привычке приветствовал его Агенобарбом и после усыновления{20}, он стал обзывать перед лицом Клавдия незаконнорожденным. А против своей тетки Лепиды{21} он открыто давал показания в суде в угоду матери, которая ее преследовала.

(2) В день совершеннолетия он был представлен народу и обещал плебеям раздачу, а воинам подарки; когда преторианцы начали бег в оружии{22}, он со щитом бежал впереди, а потом в сенате произнес благодарственную речь отцу. В то же его консульство он говорил речь за жителей Бононии{23} по-латыни, а за родосцев и за илионян по-гречески. Тогда же он впервые правил суд в должности городского префекта на Латинских празднествах{24}, и лучшие ораторы оспаривали перед ним не мнимые и мелкие дела, как обычно, а многочисленные и важные, хотя Клавдий это и запретил. А немного спустя он взял в жены Октавию и устроил за здоровье Клавдия цирковые игры и травлю.

8. Ему шел семнадцатый год, когда было объявлено о кончине Клавдия. Он вошел к страже между шестью и семью часами дня{25} - весь этот день считался несчастливым, и только этот час был признан подходящим для начала дела. На ступенях дворца его приветствовали императором, потом на носилках отнесли в лагерь, оттуда, после краткого его обращения к солдатам, - в сенат; а из сената он вышел уже вечером, осыпанный бесчисленными почестями, из которых только звание отца отечества он отклонил по молодости лет.

9. Начал он с того, что постарался показать свои родственные чувства. Клавдия он почтил великолепным погребением, похвальной речью{26} и обожествлением. Памяти отца своего Домиция он воздал величайшие почести. Матери он доверил все свои общественные и частные дела. В первый же день правления он назначил трибуну телохранителей пароль: "лучшая мать", а потом часто появлялся с нею на улицах в одних носилках. В Анций он вывел колонию из отслуживших преторианцев, к которым были присоединены и переселенные из Рима старшие центурионы; там же построил он и дорого стоившую гавань.

10. Чтобы еще яснее открыть свои намеренья, он объявил, что править будет по начертаниям Августа, и не пропускал ни единого случая показать свою щедрость, милость и мягкость. Обременительные подати{27} он или отменил или умерил. Награды доносчикам по Папиеву закону он сократил вчетверо. Народу он роздал по четыреста сестерциев на человека, сенаторам из знатнейших, но обедневших родов назначил ежегодное пособие, иным до пятисот тысяч, преторианские когорты на месяц освободил от платы за хлеб. (2) Когда ему предложили на подпись указ о казни какого-то уголовного преступника, он воскликнул: "О если бы я не умел писать!" Граждан из всех сословий он приветствовал сразу и без напоминания{28}. Когда сенат воздавал ему благодарность, он сказал: "Я еще должен ее заслужить". Он позволял народу смотреть на его военные упражнения, часто декламировал при всех и даже произносил стихи, как дома, так и в театре; и общее ликование было таково, что постановлено было устроить всенародное молебствие{29}, а прочитанные строки стихотворения записать золотыми буквами и посвятить Юпитеру Капитолийскому.

11. Зрелища он устраивал многочисленные и разнообразные: юношеские игры{30}, цирковые скачки, театральные представления, гладиаторский бой. На юношеских играх он заставил выступить даже стариков сенаторов и престарелых матрон. На цирковых скачках он отделил особые места{31} для всадничества и вывел колесницы, запряженные четырьмя верблюдами. (2) На представлениях, которые он учредил во имя вечности империи и назвал Великими играми, в комедиях выступали мужчины и женщины из высших сословий, именитый римский всадник верхом на слоне проскакал по натянутому канату{32}, а в Афраниевой тогате{33} "Пожар" актерам было позволено хватать и забирать себе утварь из горящего дома; а в народ каждый день бросали всяческие подарки - разных птиц по тысяче в день, снедь любого рода, тессеры{34} на зерно, платье, золото, серебро, драгоценные камни, жемчужины, картины, рабов, скотину, даже на ручных зверей, а потом и на корабли, и на дома, и на поместья.

12. Смотрел он на эти игры с высоты просцения{35}. В гладиаторской битве, устроенной в деревянном амфитеатре близ Марсова поля - сооружали его целый год, - он не позволил убить ни одного бойца, даже из преступников. Он заставил сражаться даже четыреста сенаторов и шестьсот всадников, многих - с нетронутым состоянием и незапятнанным именем; из тех же сословий выбрал он и зверобоев, и служителей на арене. Показал он и морской бой{36} с морскими животными в соленой воде, показал и военные пляски{37} отборных эфебов{38}: после представления каждому из них он вручил грамоту на римское гражданство. (2) В одной из этих плясок представлялось, как бык покрывал Пасифаю{39}, спрятанную в деревянной телке, - по крайней мере, так казалось зрителям; в другой - Икар{40} при первом же полете упал близ императора и своею кровью забрызгал и его ложе и его самого: дело в том, что Нерон очень редко выступал распорядителем, а обычно смотрел на игры с ложа{41}, сперва через небольшие окошки, потом - с открытого балкона.

(3) Впервые в Риме он устроил пятилетние состязания по греческому образцу, из трех отделений - музыкальное, гимнастическое и конное. Он назвал их Нерониями и освятил для них бани и гимнасий, где каждый сенатор и всадник безденежно пользовался маслом. Судей для состязаний назначил он по жребию из консульского звания, судили они с преторских мест. В латинских речах и стихах состязались самые достойные граждане, а потом он сам спустился в орхестру к сенату и по единодушному желанию участников принял венок; но перед венком за лирную игру он только преклонил колена и велел отнести его к подножию статуи Августа. (4) На гимнастических состязаниях, устроенных в септе, он, принеся в жертву богам быков, в первый раз сбрил себе бороду{42}, положил ее в ларец из золота, украшенный драгоценными жемчужинами, и посвятил богам в Капитолийском храме. На состязание атлетов он пригласил и девственных весталок, так как эти зрелища даже в Олимпии дозволены жрицам Цереры.

13. К числу устроенных им зрелищ по праву можно отнести и прибытие в Рим Тиридата{43}. Это был армянский царь, которого Нерон привлек несчетными обещаниями. День его появления перед народом был объявлен эдиктом, потом из-за пасмурной погоды отложен до самого удобного срока; вокруг храмов на форуме выстроились вооруженные когорты, сам Нерон в одеянии триумфатора сидел в консульском кресле, на ростральной трибуне, окруженный боевыми значками и знаменами. (2) Сперва Тиридат взошел к нему по наклонному помосту и склонился к его коленям, а он его поднял правою рукою и облобызал; потом по его мольбе он снял с его головы тиару{44} и возложил диадему{45}, между тем как сенатор преторского звания громко переводил для толпы слова молящего; и наконец, он повел его в театр{46} и там после нового моления посадил по правую руку с собою рядом. За это он был провозглашен императором, принес лавры{47} в Капитолийский храм и запер заветные ворота Януса в знак, что нигде более не ведется войны.

14. Консулом{48} был он четыре раза: в первый раз два месяца, во второй и четвертый раз по шесть месяцев, в третий раз четыре месяца; средние два консульства подряд, остальные через годичные промежутки.

15. Правя суд, он отвечал на жалобы только на следующий день и только письменно. Следствия вел он обычно так, чтобы вместо общих рассуждений разбиралась каждая частность в отдельности с участием обеих сторон. Удаляясь на совещание, он ничего не обсуждал открыто и сообща: каждый подавал ему свое мнение письменно, а он читал их молча, про себя, и потом объявлял угодное ему решение, словно это была воля большинства.

(2) В сенат он долго не принимал сыновей вольноотпущенников{49}, а принятых его предшественниками не допускал до высоких должностей. Соискателей, оставшихся без должности, он в возмещение за отсрочку и промедление поставил начальниками легионов. Консульства он давал обычно на шесть месяцев. Когда один из консулов умер перед январскими календами, он не назначил ему преемника, не желая повторять давний случай с Канинием Ребилом{50}, однодневным консулом. Триумфальные украшения жаловал он и квесторскому званию, и даже некоторым из всадников, притом не только за военные заслуги. Доклады свои сенату о некоторых предметах, минуя квесторов, он обычно поручал читать консулам.

16. Городские здания он придумал сооружать по-новому{51}, чтобы перед домами и особняками строились портики с плоскими крышами, с которых можно было бы тушить пожар; возводил он их на свой счет. Собирался он даже продлить городские стены до Остии, а море по каналу{52} подвести к самому Риму.

(2) Многие строгости и ограничения были при нем восстановлены, многие введены впервые: ограничена роскошь; всенародные угощения заменены раздачей закусок{53}; в харчевнях запрещено продавать вареную пищу, кроме овощей и зелени - а раньше там торговали любыми кушаньями; наказаны христиане{54}, приверженцы нового и зловредного суеверия; запрещены забавы колесничных возниц, которым давний обычай позволял бродить повсюду, для потехи обманывая и грабя прохожих; отправлены в ссылку пантомимы{55} со всеми своими сторонниками.

17. Против подделок завещаний тогда впервые было придумано проделывать в табличках отверстия, трижды пропускать через них нитку и только потом запечатывать. Предусмотрено было, чтобы первые две таблички завещания предлагались свидетелям чистыми{56}, с одним только именем завещателя, и чтобы пишущий чужое завещание не мог приписывать себе подарков. Защитникам от тяжущихся была установлена твердая и постоянная плата{57}, а места на скамьях{58} в суде сделаны бесплатными и даром предоставлялись казначейством. Судебные дела казначейства были переданы на форум рекуператорам{59}, а все обжалованья из судов пересылались в сенат.

18. Расширять и увеличивать державу у него не было ни охоты, ни надежды. Даже из Британии{60} он подумывал вывести войска и не сделал этого лишь из стыда показаться завистником отцовской славы. Только Понтийское царство с согласия Полемона, да Альпийское после смерти Коттия он обратил в провинции.

19. Поездок он предпринимал только две: в Александрию и в Ахайю. Но от первой он отказался в самый день отъезда, испуганный приметой и опасностью: когда он, обойдя храмы и посидев в святилище Весты{61}, хотел встать, то сперва он зацепился подолом, а потом у него так потемнело в глазах, что он ничего не мог видеть. (2) В Ахайе он приступил к прорытию канала через Истм{62}: собрал сходку, призвал преторианцев начать работу, под звуки труб первый ударил в землю лопатой и вынес на плечах первую корзину земли. Готовил он и поход к Каспийским воротам{63}, набрал в Италии новый легион из молодых людей шести футов роста и назвал его "фалангой Александра Великого".

(3) Все эти его поступки не заслуживают нарекания, а порой достойны и немалой похвалы; я собрал их вместе, чтобы отделить от его пороков и преступлений, о которых буду говорить дальше.

20. В детские годы вместе с другими науками изучал он и музыку. Придя к власти, он тотчас пригласил к себе лучшего в то время кифареда Терпна и много дней подряд слушал его после обеда до поздней ночи, а потом и сам постепенно начал упражняться в этом искусстве. Он не упускал ни одного из средств, какими обычно пользуются мастера для сохранения и укрепления голоса: лежал на спине со свинцовым листом на груди, очищал желудок промываниями и рвотой, воздерживался от плодов и других вредных для голоса кушаний{64}. И хотя голос у него был слабый и сиплый, все же, радуясь своим успехам, он пожелал выступить на сцене: "чего никто не слышит, того никто не ценит", - повторял он друзьям греческую пословицу{65}.

(2) Впервые он выступил в Неаполе; и хотя театр дрогнул от неожиданного землетрясения, он не остановился, пока не кончил начатую песнь. Выступал он в Неаполе часто и пел по нескольку дней. Потом дал себе короткий отдых для восстановления голоса, но и тут не выдержал одиночества, из бани явился в театр, устроил пир посреди орхестры и по-гречески объявил толпе народа, что когда он промочит горло, то ужо споет что-нибудь во весь голос. (3) Ему понравились мерные рукоплескания александрийцев, которых много приехало в Неаполь с последним подвозом, и он вызвал из Александрии еще больше гостей; не довольствуясь этим, он сам отобрал юношей всаднического сословия и пять с лишним тысяч дюжих молодцов из простонародья, разделил на отряды и велел выучиться рукоплесканиям разного рода - и "жужжанию", и "желобкам", и "кирпичикам"{66}, а потом вторить ему во время пения. Их можно было узнать по густым волосам, по великолепной одежде, по холеным рукам без колец{67}; главари их зарабатывали по четыреста тысяч сестерциев.

21. Но важнее всего казалось ему выступить в Риме. Поэтому он возобновил Нероновы состязания раньше положенного срока{68}. Правда, хотя все кричали, что хотят услышать его божественный голос, он сперва ответил, что желающих он постарается удовлетворить в своих садах; но когда к просьбам толпы присоединились солдаты, стоявшие в это время на страже, то он с готовностью заявил, что выступит хоть сейчас. И тут же он приказал занести свое имя в список кифаредов-состязателей, бросил в урну свой жребий вместе с другими, дождался своей очереди и вышел: кифару его несли начальники преторианцев, затем шли войсковые трибуны, а рядом с ним - ближайшие друзья. (2) Встав на сцене и произнеся вступительные слова{69}, он через Клувия Руфа, бывшего консула, объявил, что петь он будет "Ниобу"{70}, и пел ее почти до десятого часа{71}. Продолжение состязания и выдачу наград он отложил до следующего года, чтобы иметь случай выступить еще несколько раз; но и это ожидание показалось ему долгим, и он не переставал вновь и вновь показываться зрителям. Он даже подумывал, не выступить ли ему на преторских играх, состязаясь с настоящими актерами за награду в миллион сестерциев, предложенную распорядителями. (3) Пел он и трагедии{72}, выступая в масках героев и богов и даже героинь и богинь: черты масок напоминали его лицо или лица женщин, которых он любил. Среди этих трагедий были "Роды Канаки"{73}, "Орест-матереубийца", "Ослепление Эдипа", "Безумный Геркулес". Говорят, что один новобранец, стоявший на страже у входа, увидел его в этой роли по ходу действия в венках и цепях и бросился на сцену спасать его.

22. К скачкам его страсть была безмерна с малых лет: говорить о них он не уставал, хотя ему это и запрещали. Однажды, когда он с товарищами оплакивал смерть "зеленого"{74} возницы, которого кони сбросили и проволокли по арене, учитель сделал ему замечание, но он притворился, что речь шла о Гекторе{75}. Уже став императором, он продолжал играть на доске маленькими колесницами из слоновой кости, и на все цирковые игры, даже самые незначительные, приезжал со своих вилл - сперва тайно, потом открыто, так что уже все знали, что в положенный день он будет в Риме. (2) Он не скрывал намеренья увеличить число наград: поэтому заездов делалось все больше, скачки затягивались до вечера, и сами хозяева колесниц не соглашались выпускать своих возниц иначе, чем на целый день. Потом он и сам пожелал выступить возницей, и даже всенародно: поупражнявшись в садах, среди рабов и черного народа, он появился на колеснице перед зрителями в Большом цирке, и какой-то его вольноотпущенник с магистратского места подал знак платком к началу скачек.

(3) Но ему мало было показать свое искусство в Риме, и он, как было сказано, отправился в Ахайю. Побудило его к этому, главным образом, вот что. Все греческие города, в которых бывали музыкальные состязания, постановили послать ему венки кифаредов. Он принял венки с великой радостью, а послов, прибывших с ними, допустил к себе прежде всех и даже пригласил на дружеский обед. За обедом некоторые из них упросили его спеть и наградили шумными рукоплесканиями. Тогда он заявил, что только греки умеют его слушать и только они достойны его стараний. Без промедленья он пустился в путь и тотчас по переезде выступил в Кассиопе{76} с пением перед алтарем Юпитера Кассия, а потом объехал одно за другим все состязания.

23. Для этого он приказал в один год совместить праздники самых разных сроков, хотя бы их пришлось повторять{77}, и даже в Олимпии вопреки обычаю устроил музыкальные игры. Ничто не должно было отвлекать его от этих занятий: когда вольноотпущенник Гелий{78} написал ему, что римские дела требуют его присутствия, он ответил так: "Ты советуешь и желаешь, чтобы я поскорей вернулся, а лучше было бы тебе убеждать и умолять меня вернуться достойным Нерона".

(2) Когда он пел, никому не дозволялось выходить из театра, даже по необходимости. Поэтому, говорят, некоторые женщины рожали в театре, а многие, не в силах более его слушать и хвалить, перебирались через стены, так как ворота{79} были закрыты, или притворялись мертвыми, чтобы их выносили на носилках. Как робел и трепетал он, выступая, как ревновал своих соперников, как страшился судей, трудно даже поверить. Соперников он обхаживал, заискивал перед ними, злословил о них потихоньку, порой осыпал их бранью при встрече, словно равных себе, а тех, кто был искуснее его, старался даже подкупать. (3) К судьям он перед выступленьями обращался с величайшим почтением, уверяя, что он сделал все, что нужно, однако всякий исход есть дело случая, и они, люди премудрые и ученые, должны эти случайности во внимание не принимать. Судьи просили его мужаться, и он отступал, успокоенный, но все-таки в тревоге: молчанье и сдержанность некоторых из них казались ему недовольством и недоброжелательством, и он заявлял, что эти люди ему подозрительны.

24. При соревновании он тщательно соблюдал все порядки: не смел откашляться, пот со лба вытирал руками{80}, а когда в какой-то трагедии выронил и быстро подхватил свой жезл, то в страхе трепетал, что за это его исключат из состязания, и успокоился тогда лишь, когда второй актер ему поклялся, что никто этого не заметил за рукоплесканьями и кликами народа. Победителем он объявлял себя сам, поэтому всякий раз он участвовал и в состязании глашатаев{81}. А чтобы от прежних победителей нигде не осталось ни следа, ни памяти, все их статуи и изображения он приказывал опрокидывать, тащить крюками и сбрасывать в отхожие места. (2) Выступал он много раз и возницею, в Олимпии он правил даже упряжкой в десять лошадей, хотя сам за это в одном стихотворении порицал царя Митридата. Правда, здесь он был выброшен из колесницы; его вновь туда посадили, но продолжать скачку он уже не мог и сошел с арены; однако несмотря на это получил венок. Отправляясь в обратный путь, он подарил всей провинции свободу{82}, а судьям - римское гражданство и немалую денежную награду: об этой милости объявил он собственными устами в день Истмийских игр{83} с середины стадиона.

25. Из Греции он вернулся в Неаполь, где выступил когда-то в первый раз, и въехал в город на белых конях через пролом в стене, по обычаю победителей на играх. Таким же образом вступил он и в Анций, и в Альбан{84}, и в Рим. В Рим он въезжал на той колеснице, на которой справлял триумф Август, в пурпурной одежде, в расшитом золотыми звездами плаще, с олимпийским венком на голове и пифийским{85} - в правой руке; впереди несли остальные венки с надписями, где, над кем и в каких трагедиях или песнопениях он одержал победу, позади, как в овации, шли его хлопальщики, крича, что они служат Августу и воинами идут в его триумфе. (2) Он прошел через Большой Цирк, где снес для этого арку{86}, через Велабр, форум, Палатин и храм Аполлона; на всем его пути люди приносили жертвы, кропили дорогу шафраном, подносили ему ленты, певчих птиц и сладкие яства. Священные венки{87} он повесил в своих опочивальнях возле ложа и там же поставил свои статуи в облачении кифареда; с таким изображением он даже отчеканил монету. (3) Но и после этого он нимало не оставил своего усердия и старания: ради сохранения голоса он даже к солдатам всегда обращался лишь заочно или через глашатая; занимался ли он делами или отдыхал, при нем всегда находился учитель произношения, напоминавший ему, что надо беречь горло и дышать через платок. И многих он объявлял своими друзьями или врагами, смотря по тому, охотно или скупо они ему рукоплескали.

26. Наглость, похоть, распущенность, скупость, жестокость его поначалу проявлялись постепенно и незаметно, словно юношеские увлечения, но уже тогда всем было ясно, что пороки эти - от природы, а не от возраста. Едва смеркалось, как он надевал накладные волосы или войлочную шапку и шел слоняться по кабакам или бродить по переулкам. Забавы его были не безобидны: людей, возвращавшихся с ужина, он то и дело колотил, а при сопротивлении наносил им раны и сбрасывал их в сточные канавы; в кабаки он вламывался и грабил, а во дворце устроил лагерный рынок, где захваченная добыча по частям продавалась с торгов, а выручка пропивалась. (2) Не раз в таких потасовках ему могли выбить глаз, а то и вовсе прикончить: один сенатор{88} избил его чуть не до смерти за то, что он пристал к его жене. С этих пор он выходил в поздний час не иначе, как в сопровождении войсковых трибунов, неприметно державшихся в стороне. Иногда и средь бела дня он в качалке тайно являлся в театр и с высоты просцения поощрял и наблюдал распри из-за пантомимов, а когда дело доходило до драк и в ход пускались камни и обломки скамеек, он сам швырял в толпу чем попало и даже проломил голову одному претору.

27. Когда же постепенно дурные наклонности в нем окрепли, он перестал шутить и прятаться и бросился уже не таясь в еще худшие пороки.

(2) Пиры он затягивал с полудня до полуночи, время от времени освежаясь в купальнях, зимой теплых, летом холодных; пировал он и при народе, на искусственном пруду{89} или в Большом цирке, где прислуживали проститутки и танцовщицы со всего Рима. (3) Когда он проплывал по Тибру в Остию или по заливу в Байи, по берегам устраивались харчевни, где было все для бражничанья и разврата, и где одетые шинкарками матроны отовсюду зазывали его причалить. Устраивал он пиры и за счет друзей - один из них, с раздачею шелков{90}, обошелся в четыре миллиона сестерциев, а другой, с розовою водою, еще дороже.

28. Мало того, что жил он и со свободными мальчиками и с замужними женщинами: он изнасиловал даже весталку Рубрию. С вольноотпущенницей Актой он чуть было не вступил в законный брак, подкупив нескольких сенаторов консульского звания поклясться, будто она из царского рода{91}. Мальчика Спора он сделал евнухом и даже пытался сделать женщиной: он справил с ним свадьбу со всеми обрядами, с приданым и с факелом{92}, с великой пышностью ввел его в свой дом и жил с ним как с женой. Еще памятна чья-то удачная шутка: счастливы были бы люди, будь у Неронова отца такая жена! (2) Этого Спора он одел, как императрицу, и в носилках возил его с собою и в Греции по собраниям и торжищам, и потом в Риме по Сигиллариям{93}, то и дело его целуя. Он искал любовной связи даже с матерью{94}, и удержали его только ее враги{95}, опасаясь, что властная и безудержная женщина приобретет этим слишком много влияния. В этом не сомневался никто, особенно после того, как он взял в наложницы блудницу, которая славилась сходством с Агриппиной; уверяют даже, будто разъезжая в носилках вместе с матерью, он предавался с нею кровосмесительной похоти, о чем свидетельствовали пятна на одежде.

29. А собственное тело он столько раз отдавал на разврат, что едва ли хоть один его член остался неоскверненным. В довершение он придумал новую потеху: в звериной шкуре он выскакивал из клетки, набрасывался на привязанных к столбам голых мужчин и женщин и, насытив дикую похоть, отдавался вольноотпущеннику Дорифору{96}: за этого Дорифора он вышел замуж, как за него - Спор, крича и вопя как насилуемая девушка. От некоторых я слышал, будто он твердо был убежден, что нет на свете человека целомудренного и хоть в чем-нибудь чистого, и что люди лишь таят и ловко скрывают свои пороки: поэтому тем, кто признавался ему в разврате, он прощал и все остальные грехи.

30. Для денег и богатств он единственным применением считал мотовство: людей расчетливых называл он грязными скрягами, а беспутных расточителей - молодцами со вкусом и умеющими пожить. В дяде своем Гае{97} больше всего хвалил он и восхищался тем, как сумел он промотать за малое время огромное наследство Тиберия. (2) Поэтому и сам он не знал удержу ни в тратах, ни в щедротах. На Тиридата, хоть это и кажется невероятным, он тратил по восемьсот тысяч в день, а при отъезде пожаловал ему больше ста миллионов. Кифареду Менекрату и гладиатору Спикулу он подарил имущества и дворцы триумфаторов. Ростовщик Керкопитек Панерот, получивший от него богатейшие городские и загородные именья, был им погребен почти как царь. (3) Ни одного платья он не надевал дважды. Ставки в игре делал по четыреста тысяч сестерциев. Рыбу ловил позолоченной сетью из пурпурных и красных веревок. А путешествовал не меньше чем с тысячей повозок: у мулов были серебряные подковы{98}, на погонщиках - канузийское сукно, а кругом - толпа скороходов и мавританских всадников{99} в запястьях и бляхах.

31. Но более всего был он расточителен в постройках. От Палатина до самого Эсквилина он выстроил дворец, назвав его сначала Проходным, а потом, после пожара и восстановления, - Золотым. О размерах его и убранстве достаточно будет упомянуть вот что. Прихожая в нем была такой высоты, что в ней стояла колоссальная статуя императора ростом в сто двадцать футов{100}; площадь его была такова, что тройной портик по сторонам был в милю длиной; внутри был пруд, подобный морю, окруженный строеньями, подобными городам, а затем - поля, пестреющие пашнями, пастбищами, лесами и виноградниками, и на них - множество домашней скотины и диких зверей{101}. (2) В остальных покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями и жемчужными раковинами; в обеденных палатах потолки были штучные, с поворотными плитами, чтобы рассыпать цветы, с отверстьями, чтобы рассеивать ароматы; главная палата была круглая и днем и ночью безостановочно вращалась{102} вслед небосводу; в банях текли соленые и серные воды. И когда такой дворец был закончен и освящен, Нерон только и сказал ему в похвалу, что теперь, наконец, он будет жить по-человечески.

(3) Кроме того, начал он строить купальню от Мизена до Авернского озера{103}, крытую и с портиками по сторонам, в которую хотел отвести все Байские{104} горячие источники; начал и канал{105} от Аверна до самой Остии, чтобы можно было туда ездить на судах, но не по морю; длиною он должен был быть в сто шестьдесят миль, а шириною такой, чтобы могли разойтись две квинкверемы{106}. Для производства этих работ он приказал всех ссыльных отовсюду свезти в Италию, и даже уголовных преступников велел приговаривать только к этим работам.

(4) На эти безумные расходы толкала его не только уверенность в богатстве империи, но и безумная надежда отыскать под землей несметные клады: один римский всадник{107} уверял его клятвенно, будто в Африке в огромных пещерах погребены сокровища древней казны, которую увезла с собой в бегстве из Тира царица Дидона, и добыть их можно почти без труда.

32. Когда же эта надежда его обманула, и он, издержавшись и обеднев почти до нищеты, был вынужден даже солдатам задерживать жалованье, а ветеранам оттягивать награды, - тогда он обратился к прямым наветам и вымогательствам.

(2) Прежде всего постановил он, чтобы по завещаниям вольноотпущенников, без видимой причины{108} носивших имя родственных ему семейств, он наследовал не половину, а пять шестых имущества; далее, чтобы по завещаниям, обнаруживающим неблагодарность{109} к императору, все имущество отходило в казну, а стряпчие, написавшие или составившие эти завещания, наказывались; далее, чтобы закону об оскорблении величества подлежали любые слова и поступки{110}, на которые только найдется обвинитель. (3) Даже подарки, сделанные им в благодарность за полученные от городов победные венки, он потребовал назад. А однажды он запретил носить фиолетовый и пурпурный цвет, сам подослал на рынок продавца с несколькими унциями этой краски и после этого опечатал{111} лавки всех торговцев. Говорят, даже выступая с пением, он заметил среди зрителей женщину в запрещенном пурпурном платье и указал на нее своим прислужникам: ее выволокли, и он отнял у нее не только платье, но и все имущество. (4) Давая поручения, он всякий раз прибавлял: "А что мне нужно, ты знаешь", - и "Будем действовать так, чтобы ни у кого ничего не осталось". Наконец, у многих храмов он отобрал приношения, а золотые и серебряные изваяния отдал в переплавку - в том числе и статуи богов-Пенатов, восстановленные впоследствии Гальбой.

33. Злодейства и убийства свои он начал с Клавдия. Он не был зачинщиком его умерщвления, но знал о нем и не скрывал этого: так, белые грибы он всегда с тех пор называл по греческой поговорке "пищей богов", потому что в белых грибах Клавдию поднесли отраву. Во всяком случае, преследовал он покойника и речами и поступками, обвиняя его то в глупости, то в лютости: так, он говаривал, что Клавдий "перестал блажить среди людей"{112}, прибавляя в насмешку лишний слог к слову "жить"; многие его решения и постановления он отменил как сделанные человеком слабоумным и сумасбродным; и даже место его погребального костра{113} он обнес загородкой убогой и тонкой.

(2) Британика{114}, которому он завидовал, так как у того был приятнее голос, и которого он боялся, так как народ мог отдать тому предпочтение в память отца, решился он извести ядом. Этот яд получил он от некой Лукусты, изобретательницы отрав; но яд оказался слабее, чем думали, и Британика только прослабило. Тогда он вызвал женщину к себе и стал избивать собственными руками, крича, что она дала не отраву, а лекарство. Та оправдывалась, что положила яду поменьше, желая отвести подозрение в убийстве; но он воскликнул: "Уж не боюсь ли я Юлиева закона!"{115} - и заставил ее тут же, в спальне, у себя на глазах сварить самый сильный и быстродействующий яд. (3) Отраву испытали на козле, и он умер через пять часов; перекипятив снова и снова, ее дали поросенку, и тот околел на месте; тогда Нерон приказал подать ее к столу и поднести обедавшему с ним Британику. С первого же глотка тот упал мертвым; а Нерон, солгав сотрапезникам, будто это обычный припадок падучей, на следующий же день, в проливной дождь, похоронил его торопливо и без почестей. Лукуста же за сделанное дело получила и безнаказанность, и богатые поместья, и даже учеников.

34. Мать свою невзлюбил он за то, что она следила и строго судила его слова и поступки. Сперва он только старался так или иначе возбудить к ней ненависть, грозясь отказаться от власти и удалиться на Родос; потом лишил ее всех почестей и власти, отнял воинов и германских телохранителей, отказал ей от дома и изгнал из дворца; но и тут ни на миг не давал он ей покоя - нанятые им люди досаждали ей в Риме тяжбами, а на отдыхе насмешками и бранью, преследуя ее на суше и на море. (2) Наконец, в страхе перед ее угрозами и неукротимостью, он решился ее погубить{116}. Три раза он пытался отравить ее, пока не понял, что она заранее принимает противоядия. Тогда он устроил над ее постелью штучный потолок, чтобы машиной высвободить его из пазов и обрушить на спящую, но соучастникам не удалось сохранить замысел в тайне. Тогда он выдумал распадающийся корабль{117}, чтобы погубить ее крушением или обвалом каюты: притворно сменив гнев на милость, он самым нежным письмом пригласил ее в Байи, чтобы вместе отпраздновать Квинкватрии{118}, задержал ее здесь на пиру, а триерархам отдал приказ повредить ее либурнскую галеру{119}, будто бы при нечаянном столкновении; и когда она собралась обратно в Бавлы{120}, он дал ей вместо поврежденного свой искусно состроенный корабль, проводил ее ласково и на прощанье даже поцеловал в грудь. (3) Остаток ночи он провел без сна, с великим трепетом ожидая исхода предприятия. А когда он узнал, что все вышло иначе, что она ускользнула вплавь{121}, и когда ее отпущенник Луций Агерм радостно принес весть, что она жива и невредима, тогда он, не в силах ничего придумать, велел незаметно подбросить Агерму кинжал, потом схватить его и связать, как подосланного убийцу, а мать умертвить, как будто она, уличенная в преступлении, сама наложила на себя руки. (4) К этому добавляют, ссылаясь на достоверные сведенья, еще более ужасные подробности: будто бы он сам прибежал посмотреть на тело убитой{122}, ощупывал ее члены, то похваливая их, то поругивая, захотел от этого пить и тут же пьянствовал. Но хотя и воины, и сенат, и народ ободряли его своими поздравлениями, угрызений совести он не избежал ни тогда, ни потом, и не раз признавался, что его преследует образ матери и бичующие Фурии с горящими факелами. Поэтому он устраивал и священнодействия магов, пытаясь вызвать дух умершей и вымолить прощение, поэтому и в Греции на элевсинских таинствах, где глашатай велит удалиться нечестивцам и преступникам, он не осмелился принять посвящение. (5) За умерщвлением матери последовало убийство тетки{123}. Ее он посетил, когда она лежала, страдая запором; старуха погладила, как обычно, пушок на его щеках и сказала ласково: "Увидеть бы мне вот эту бороду остриженной, а там и помереть можно"; а он, обратясь к друзьям, насмешливо сказал, что острижет ее хоть сейчас, и велел врачам дать больной слабительного свыше меры. Она еще не скончалась, как он уже вступил в ее наследство, скрыв завещание, чтобы ничего не упустить из рук.

35. Женат после Октавии он был дважды - на Поппее Сабине, отец которой был квестором, а первый муж{124} - римским всадником, и на Статилии Мессалине, правнучке Тавра, двукратного консула и триумфатора: чтобы получить ее в жены, он убил ее мужа Аттика Вестина{125}, когда тот был консулом. Жизнь с Октавией быстро стала ему в тягость; на упреки друзей он отвечал, что с нее довольно и звания супруги{126}. (2) После нескольких неудачных попыток удавить ее он дал ей развод за бесплодие, несмотря на то, что народ не одобрял развода и осыпал его бранью; потом он ее сослал{127} и, наконец, казнил по обвинению в прелюбодеянии - столь нелепому и наглому, что даже под пыткой никто не подтвердил его, и Нерон должен был нанять лжесвидетелем своего дядьку Аникета{128}, который и объявил, что он сам хитростью овладел ею. (3) На Поппее он женился через двенадцать дней после развода с Октавией и любил ее безмерно; но и ее он убил, ударив ногой, больную и беременную, когда слишком поздно вернулся со скачек, а она его встретила упреками. От нее у него родилась дочь Клавдия Августа, но умерла еще во младенчестве.

(4) Поистине никого из близких не пощадил он в своих преступлениях. Антонию, дочь Клавдия, которая после смерти Поппеи отказалась выйти за него замуж, он казнил, обвинив в подготовке переворота. За ней последовали остальные его родственники и свойственники: среди них был и молодой Авл Плавтий{129}, которого он перед казнью изнасиловал и сказал: "Пусть теперь моя мать придет поцеловать моего преемника!" - ибо, по его словам, Агриппина любила этого юношу и внушала ему надежду на власть. (5) Пасынка своего Руфрия Криспина, сына Поппеи, он велел его рабам во время рыбной ловли утопить в море, так как слышал, что мальчик, играя, называл себя полководцем и императором. Туска, сына своей кормилицы, он отправил в ссылку за то, что в бытность свою прокуратором в Египте тот искупался в бане, выстроенной к приезду Нерона. Сенеку{130}, своего воспитателя, он заставил покончить с собой, хотя не раз, когда тот просил его уволить и отказывался от всех богатств, Нерон священной клятвой клялся, что подозрения его напрасны и что он скорее умрет, чем сделает наставнику зло. Бурру, начальнику преторианцев, он обещал дать лекарство от горла, а послал ему яд. Вольноотпущенников{131}, богатых и дряхлых, которые были когда-то помощниками и советниками при его усыновлении и воцарении, он извел отравою, поданной или в пище, или в питье.

36. С не меньшей свирепостью расправлялся он и с людьми чужими и посторонними. Хвостатая звезда{132}, по общему поверью грозящая смертью верховным властителям, стояла в небе несколько ночей подряд; встревоженный этим, он узнал от астролога Бальбилла, что обычно цари откупаются от таких бедствий какой-нибудь блистательной казнью, отвращая их на головы вельмож, и тоже обрек на смерть всех знатнейших мужей государства - тем более что благовидный предлог для этого представило раскрытие двух заговоров: первый и важнейший был составлен Пизоном{133} в Риме, второй - Виницианом{134} в Беневенте. (2) Заговорщики держали ответ в оковах из тройных цепей: одни добровольно признавались в преступлении, другие даже вменяли его себе в заслугу - по их словам, только смертью можно было помочь человеку, запятнанному всеми пороками{135}. Дети осужденных были изгнаны из Рима и убиты ядом или голодом: одни, как известно, были умерщвлены за общим завтраком, вместе со своими наставниками и прислужниками, другим запрещено было зарабатывать себе пропитание.

37. После этого он казнил уже без меры и разбора кого угодно и за что угодно. Не говоря об остальных, Сальвидиен Орфит был обвинен за то, что сдал внаймы послам от вольных городов три харчевни в своем доме близ форума{136}; слепой правовед Кассий Лонгин - за то, что сохранил среди старинных родовых изображений предков образ Гая Кассия, убийцы Цезаря; Фрасея Пет - за то, что вид у него всегда был мрачный, как у наставника. (2) Приказывая умереть, он оставлял осужденным считанные часы жизни; а чтобы не было промедления, он приставлял к ним врачей, которые тотчас "приходили на помощь" к нерешительным - так называл он смертельное вскрытие жил. Был один знаменитый обжора{137} родом из Египта, который умел есть и сырое мясо, и что угодно - говорят, Нерону хотелось дать ему растерзать и сожрать живых людей. (3) Гордясь и спесивясь такими своими успехами, он восклицал, что ни один из его предшественников не знал, какая власть в его руках, и порою намекал часто и открыто, что и остальных сенаторов он не пощадит, все их сословие когда-нибудь искоренит из государства, а войска и провинции поручит всадничеству и вольноотпущенникам. Во всяком случае, приезжая и уезжая, он не допускал сенаторов к поцелуям{138} и не отвечал на их приветствия, а начиная работы на Истме, он перед огромной толпой во всеуслышанье пожелал, чтобы дело это послужило на благо ему и римскому народу, о сенате не упомянув.

38. Но и к народу, и к самым стенам отечества он не ведал жалости. Когда кто-то сказал в разговоре:

Когда умру, пускай земля огнем горит!{139}

"Нет, - прервал его Нерон, - Пока живу!" И этого он достиг. Словно ему претили безобразные старые дома и узкие кривые переулки, он поджег Рим настолько открыто, что многие консуляры ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались их трогать; а житницы, стоявшие поблизости от Золотого дворца и, по мнению Нерона, отнимавшие у него слишком много места, были как будто сначала разрушены военными машинами, а потом подожжены, потому что стены их были из камня. (2) Шесть дней и семь ночей свирепствовало бедствие{140}, а народ искал убежища в каменных памятниках и склепах. Кроме бесчисленных жилых построек, горели дома древних полководцев, еще украшенные вражеской добычей, горели храмы богов, возведенные и освященные в годы царей, а потом - пунических и галльских войн, горело все достойное и памятное, что сохранилось от древних времен. На этот пожар он смотрел с Меценатовой башни{141}, наслаждаясь, по его словам, великолепным пламенем, и в театральном одеянии пел "Крушение Трои"{142}. (3) Но и здесь не упустил он случая для добычи и поживы: объявив, что обломки и трупы будут сожжены на государственный счет, он не подпускал людей к остаткам их имуществ; а приношения{143} от провинций и частных лиц он не только принимал, но и требовал, вконец исчерпывая их средства.

39. К злоключениям и бедствиям{144}, виновником которых был Нерон, судьба прибавила и другие: чуму, которая за одну осень тридцать тысяч человек внесла в погребальные списки{145}; поражение в Британии{146}, где два города были разорены и множество граждан и союзников перебито; бесславные дела на Востоке{147}, где в Армении легионы прошли под ярмом, а Сирия еле держалась.

Среди всего этого особенно удивительно и примечательно было то равнодушие, с которым он воспринимал нареканья и проклятья людей. Ни к кому он не был так снисходителен, как к тем, кто язвил его колкостями и стишками. (2) Этих стишков, и латинских и греческих, много тогда складывалось и ходило по рукам - например, таких:

Трое - Нерон, Алкмеон и Орест - матерей убивали.
Сочти - найдешь: Нерон - убийца матери{148}.
Чем не похожи Эней и наш властитель? Из Трои
Тот изводил отца - этот извел свою мать{149}.
Наш напрягает струну, тетиву напрягает парфянин:
Феб-песнопевец - один, Феб-дальновержец - другой.
Рим отныне - дворец! спешите в Вейи{150}, квириты,
Если и Вейи уже этим не стали дворцом.

Однако он не разыскивал сочинителей, а когда на некоторых поступил донос в сенат, он запретил подвергать их строгому наказанию. (3) Однажды, когда он проходил по улице, киник Исидор громко крикнул ему при всех, что о бедствиях Навплия{151} он поет хорошо, а с собственными бедствиями справляется плохо; а Дат, актер из ателланы, в одной песенке при словах "Будь здоров, отец, будь здорова, мать" показал движениями, будто он пьет и плывет, заведомо намекая этим на гибель Клавдия и Агриппины, а при заключительных словах - "К смерти путь ваш лежит!" - показал рукою на сенат. Но и философа и актера Нерон в наказание лишь выслал из Рима и Италии - то ли он презирал свою дурную славу, то ли не хотел смущать умы признанием обиды.

40. Такого-то правителя мир терпел почти четырнадцать лет и, наконец, низвергнул. Начало этому положила Галлия во главе с Юлием Виндексом, который был тогда пропретором этой провинции. (2) Нерону уже давно было предсказано астрологами, что рано или поздно он будет низвергнут; тогда он и сказал свои известные слова: "Прокормимся ремеслишком!" - чтобы этим оправдать свои занятия искусством кифареда, для правителя забавным, но для простого человека необходимым. Впрочем, иные обещали, что и низвергнутый он сохранит власть над Востоком - некоторые прямо называли Иерусалимское царство, - а многие даже сулили ему возврат к прежнему положению. Эта надежда была ему приятнее, и когда он потерял, а потом вернул Армению и Британию{152}, то решил, что роковые бедствия над ним уже исполнились. (3) Когда же оракул дельфийского Аполлона велел ему бояться семьдесят третьего года, он рассудил, что тогда он и умрет - о возрасте Гальбы он не подумал - и проникся такой верой в свое вечное и исключительное счастье, что после кораблекрушения, в котором погибли все его драгоценности, он с уверенностью заявил друзьям, что рыбы ему их вынесут{153}.

(4) О галльском восстании он узнал в Неаполе в тот день, в который когда-то убил свою мать. Отнесся он к этому спокойно и беспечно: могло даже показаться, что он радовался случаю разграбить богатейшие провинции по праву войны. Он тут же отправился в гимнасий, с увлечением смотрел на состязания борцов; за обедом пришли новые донесения, еще тревожнее, но он остался холоден и лишь пригрозил, что худо придется мятежникам. И потом целых восемь дней он не рассылал ни писем, ни приказов, ни предписаний, предав все дело забвению.

41. Наконец, возмущенный все новыми оскорбительными эдиктами Виндекса, он отправил сенату послание, призывая отомстить за него и за отечество, но сам не явился, ссылаясь на болезнь горла. Больше всего обиделся он, что Виндекс обозвал его дрянным кифаредом{154} и назвал не Нероном, а Агенобарбом. На это он объявил, что вновь примет свое родовое имя, которым его так оскорбительно попрекают, а принятое по усыновлению отвергнет: остальные же обвинения он объявил лживыми уже потому, что его корят незнанием искусства, в котором он неустанными занятиями дошел до совершенства, и всех расспрашивал, знает ли кто-нибудь кифареда лучше, чем он?

(2) Понуждаемый новыми и новыми вестями, он, наконец, в трепете пустился в Рим. По дороге его приободрила мелкая примета: на одном памятнике он увидел изображение римского всадника, который тащит за волосы повергнутого галльского воина, и при виде этого подпрыгнул от радости и возблагодарил небо. Но и тогда он не вышел с речью ни к сенату, ни к народу, а созвал во дворец виднейших граждан, держал с ними недолгий совет и потом весь остаток дня показывал им водяные органы нового и необычайного вида, объяснял их в подробностях, рассуждал об устройстве и сложности каждого и даже обещал выставить их в театре, ежели Виндексу будет угодно.

42. Когда же он узнал, что и Гальба с Испанией отложился от него, он рухнул и в душевном изнеможении долго лежал как мертвый, не говоря ни слова; а когда опомнился, то, разодрав платье, колотя себя по голове, громко вскричал, что все уже кончено. Старая кормилица утешала его, напоминая, что и с другими правителями такое бывало; но он отвечал, что его судьба - небывалая и неслыханная: при жизни он теряет императорскую власть. (2) Тем не менее от обычной своей распущенности и праздности он нимало не отказался: более того, когда из провинции пришли какие-то хорошие вести, он на роскошном пиру пропел игриво сложенные песенки про вождей восстания, сопровождая их телодвижениями, и их тотчас подхватили повсюду. А когда он потихоньку явился в театр на представление, где большой успех имел один актер, он послал сказать актеру: "Ты пользуешься тем, что император занят"{155}.

43. В самом начале восстания, говорят, он лелеял замыслы самые чудовищные, но вполне отвечавшие его нраву. Всех начальников провинций и войска он хотел убить и сменить как соучастников и единомышленников заговора; всех изгнанников и всех живших в Риме галлов перерезать - одних, чтобы не примкнули к восстанию, других как сообщников и пособников своих земляков; галльские провинции отдать на растерзание войскам; весь сенат извести ядом на пирах; столицу поджечь, а на улицы выпустить диких зверей, чтобы труднее было спастись. (2) Отказавшись от этих замыслов - не столько из стыда, сколько из-за неуверенности в успехе - и убедившись, что война неизбежна, он сместил обоих консулов{156} раньше срока и один занял их место, ссылаясь на пророчество, что Галлию может завоевать только консул. И уже вступив в должность, уходя однажды с пира, поддерживаемый друзьями, он заявил, что как только они будут в Галлии, он выйдет навстречу войскам безоружный и одними своими слезами склонит мятежников к раскаянью, а на следующий день, веселясь среди общего веселья, споет победную песнь, которую должен сочинить заранее.

44. Готовясь к походу, он прежде всего позаботился собрать телеги для перевозки театральной утвари, а наложниц, сопровождавших его, остричь по-мужски и вооружить секирами и щитами, как амазонок. Потом он объявил воинский набор по городским трибам, но никто годный к службе не явился; тогда он потребовал от хозяев известное число рабов и отобрал из челяди каждого только самых лучших, не исключая даже управляющих и писцов. (2) Всем сословиям приказал он пожертвовать часть своего состояния, а съемщикам частных домов и комнат - немедля принести годовую плату за жилье в императорскую казну. С великой разборчивостью и строгостью он требовал, чтобы монеты были неистертые, серебро переплавленное, золото пробованное; и многие даже открыто отказывались от всяких приношений, в один голос предлагая ему лучше взыскать с доносчиков выданные им награды.

45. Еще более стал он ненавистен, стараясь нажиться и на дороговизне хлеба: так, однажды в голодное время александрийский корабль, о прибытии которого было объявлено, оказался нагружен песком{157} для гимнастических состязаний.

(2) Всем этим он возбудил такое негодование, что не было оскорблений, какими бы его ни осыпали. На макушку его статуи привязали хохол{158} с греческой надписью: "Вот и настоящее состязание! Теперь несдобровать!"{159}. Другой статуе на шею повесили мех с надписью: "Сделал я все, что мог; но ты мешка не минуешь"{160}. На колоннах писали, что своим пением он разбудил галльского петуха{161}. А по ночам многие нарочно затевали ссоры с рабами и без устали призывали Заступника{162}.

46. Пугали его также и явно зловещие сновидения, гадания и знаменья как старые, так и новые. Никогда раньше он не видел снов; а после убийства матери ему стало сниться, что он правит кораблем, и кормило от него ускользает, что жена его Октавия увлекает его в черный мрак, что его то покрывают стаи крылатых муравьев, то обступают и теснят статуи народов, что воздвигнуты в Помпеевом театре{163}, и что его любимый испанский скакун{164} превратился сзади в обезьяну, а голова осталась лошадиной и испускала громкое ржание. (2) В Мавзолее сами собой распахнулись двери и послышался голос, зовущий Нерона по имени. В январские календы только что украшенные статуи Ларов обрушились, как раз когда им готовились жертвы; при гадании Спор поднес ему в подарок кольцо с резным камнем, изображавшим похищение Прозерпины{165}; во время принесения обетов при огромном стечении всех сословий с трудом отыскались ключи от Капитолия. (3) Когда в сенате читалась его речь против Виндекса, где говорилось, что преступники понесут наказание и скоро примут достойную гибель, со всех сторон раздались крики: "Да будет так, о Август!" Замечено было даже, что последняя трагедия, которую он пел перед зрителями, называлась "Эдип-изгнанник" и заканчивалась стихом:

Жена, отец и мать мне умереть велят.

47. Между тем пришли вести, что взбунтовались и остальные войска. Узнав об этом во время пира, он изорвал донесение, опрокинул стол{166}, разбил оземь два любимых своих кубка{167}, которые называл "гомерическими", так как резьба на них была из поэм Гомера, и, взяв у Лукусты яд в золотом ларчике, отправился в Сервилиевы сады{168}. Самых надежных вольноотпущенников он отправил в Остию готовить корабли, а сам стал упрашивать преторианских трибунов и центурионов сопровождать его в бегстве. (2) Но те или уклонялись, или прямо отказывались, а один даже воскликнул:

Так ли уж горестна смерть?..{169}

Тогда он стал раздумывать, не пойти ли ему просителем к парфянам или к Гальбе, не выйти ли ему в черном платье к народу, чтобы с ростральной трибуны в горьких слезах молить прощенья за все, что было, а если умолить не удастся, то выпросить себе хотя бы наместничество над Египтом. Готовую речь об этом нашли потом в его ларце; удержал его, по-видимому, страх, что его растерзают раньше, чем он достигнет форума.

(3) Дальнейшие размышления отложил он на следующий день. Но среди ночи, проснувшись, он увидел, что телохранители покинули его. Вскочив с постели, он послал за друзьями, и ни от кого не получив ответа, сам пошел к их покоям. Все двери были заперты, никто не отвечал; он вернулся в спальню - оттуда уже разбежались и слуги, унеся даже простыни, похитив и ларчик с ядом. Он бросился искать гладиатора Спикула или любого другого опытного убийцу, чтобы от его руки принять смерть, - но никого не нашел. "Неужели нет у меня ни друга, ни недруга?" - воскликнул он и выбежал прочь, словно желая броситься в Тибр.

48. Но первый порыв прошел, и он пожелал найти какое-нибудь укромное место, чтобы собраться с мыслями. Вольноотпущенник Фаон предложил ему свою усадьбу между Соляной и Номентанской дорогами, на четвертой миле от Рима. Нерон, как был, босой, в одной тунике, накинув темный плащ, закутав голову и прикрыв лицо платком, вскочил на коня; с ним было лишь четверо спутников{170}, среди них - Спор.

(2) С первых же шагов удар землетрясения и вспышка молнии бросили его в дрожь. Из ближнего лагеря до него долетали крики солдат, желавших гибели ему, а Гальбе - удачи. Он слышал, как один из встречных прохожих сказал кому-то: "Они гонятся за Нероном"; другой спросил: "А что в Риме слышно о Нероне?" Конь шарахнулся от запаха трупа на дороге, лицо Нерона раскрылось, какой-то отставной преторианец узнал его и отдал ему честь.

(3) Доскакав до поворота, они отпустили коней, и сквозь кусты и терновник, по тропинке, проложенной через тростник, подстилая под ноги одежду, Нерон с трудом выбрался к задней стене виллы. Тот же Фаон посоветовал ему до поры укрыться в яме, откуда брали песок, но он отказался идти живым под землю. Ожидая, пока пророют тайный ход на виллу, он ладонью зачерпнул напиться воды из какой-то лужи и произнес: "Вот напиток{171} Нерона!" (4) Плащ его был изорван о терновник, он обобрал с него торчавшие колючки, а потом на четвереньках через узкий выкопанный проход добрался до первой каморки и там бросился на постель, на тощую подстилку, прикрытую старым плащом. Ему захотелось есть и снова пить: предложенный ему грубый хлеб он отверг, но тепловатой воды немного выпил.

49. Все со всех сторон умоляли его скорее уйти от грозящего позора. Он велел снять с него мерку и по ней вырыть у него на глазах могилу, собрать куски мрамора, какие найдутся, принести воды и дров{172}, чтобы управиться с трупом. При каждом приказании он всхлипывал и все время повторял: "Какой великий артист погибает!" (2) Пока он медлил, Фаону скороход принес письмо; выхватив письмо, он прочитал, что сенат объявил его врагом и разыскивает, чтобы казнить по обычаю предков. Он спросил, что это за казнь; ему сказали, что преступника раздевают донага, голову зажимают колодкой, а по туловищу секут розгами до смерти. В ужасе он схватил два кинжала, взятые с собою, попробовал острие каждого, потом опять спрятал, оправдываясь, что роковой час еще не наступил. (4) То он уговаривал Спора начинать крик и плач, то просил, чтобы кто-нибудь примером помог ему встретить смерть, то бранил себя за нерешительность такими словами: "Живу я гнусно, позорно - не к лицу Нерону, не к лицу - нужно быть разумным в такое время - ну же, мужайся!" Уже приближались всадники, которым было поручено захватить его живым. Заслышав их, он в трепете выговорил:

Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает{173},

и с помощью своего советника по прошениям, Эпафродита, вонзил себе в горло меч. (4) Он еще дышал, когда ворвался центурион, и, зажав плащом его рану, сделал вид, будто хочет ему помочь. Он только и мог ответить: "Поздно!" - и: "Вот она, верность!" - и с этими словами испустил дух. Глаза его остановились и выкатились, на них ужасно было смотреть.

Своих спутников он прежде всего и больше всего умолял, чтобы голова его никому не досталась и чтобы тело его, во что бы то ни стало, было сожжено целиком. Дозволение на это дал Икел, вольноотпущенник Гальбы, в начале мятежа брошенный в тюрьму и только что освобожденный.

50. Погребение его обошлось в двести тысяч. Завернут он был в белые ткани, шитые золотом, которые надевал в новый год. Останки его собрали кормилицы Эклога и Александрия и наложница Акта, похоронив их в родовой усыпальнице Домициев, что на Садовом холме{174} со стороны Марсова поля. Урна его в усыпальнице была сделана из красного мрамора, алтарь над ней - из этрусского{175}, ограда вокруг - из фасосского.

51. Росту он был приблизительно среднего, тело - в пятнах и с дурным запахом, волосы рыжеватые, лицо скорее красивое, чем приятное, глаза серые и слегка близорукие, шея толстая, живот выпирающий, ноги очень тонкие. Здоровьем он пользовался отличным: несмотря на безмерные излишества, за четырнадцать лет он болел только три раза, да и то не отказывался ни от вина, ни от прочих своих привычек. Вид и одеяния его были совершенно непристойны: волосы он всегда завивал рядами{176}, а во время греческой поездки даже отпускал их на затылке, одевался он в застольное шелковое платье{177}, шею повязывал платком и так выходил к народу, распоясанный и необутый.

52. Благородные науки он в детстве изучал почти все; только от философии отклонила его мать, уверяя, что для будущего правителя это помеха, а от изучения древних ораторов - Сенека, желавший, чтобы его ученик дольше сохранил восторг перед наставником. Поэтому он обратился к поэзии, сочиняя стихи охотно и без труда. Неправы те{178}, кто думает, будто он выдавал чужие сочинения за свои: я держал в руках таблички и тетрадки с самыми известными его стихами, начертанными его собственной рукой, и видно было, что они не переписаны с книги или с голоса, а писались тотчас, как придумывались и сочинялись, - столько в них помарок, поправок и вставок. С немалым усердием занимался он также живописью и ваянием.

53. Но более всего его увлекала жажда успеха, и он ревновал ко всем, кто чем бы ни было возбуждал внимание толпы. Ходил слух, что после своих театральных побед он собирался через положенные пять лет выступить в Олимпии атлетом: действительно, борьбою он занимался постоянно, а в Греции при всех гимнастических состязаниях на стадионах он непременно занимал место на земле между судей, и если какая пара в борьбе отходила слишком далеко, он своими руками толкал ее на место. Сравнявшись, по общему признанию, с Аполлоном в пении и с Солнцем в ристании, собирался он померяться и с Геркулесом в его подвигах: говорят, что наготове был и лев, на которого он должен был выйти перед народом в амфитеатре голым и убить его палицей или задушить руками.

54. В последние свои дни он открыто поклялся, что если власть его устоит, то на победных играх он выступит сам и с органом, и с флейтой, и с волынкой, а в последний день даже танцовщиком, и пропляшет{179} вергилиевского "Турна". Некоторые уверяют, что и актер Парис был им убит как опасный соперник.

55. Желание бессмертия и вечной славы было у него всегда, но выражалось неразумно: многим местам и предметам он вместо обычных названий давал новые, по собственному имени: так, апрель{180} месяц он назвал Неронием, а город Рим собирался переименовать в Нерополь.

56. Ко всем святыням он относился с презрением, кроме одной лишь Сирийской богини{181}, да и ею потом стал гнушаться настолько, что мочился на нее. Его обуяло новое суеверие, и только ему он хранил упрямую верность: от какого-то неведомого плебея он получил в подарок маленькую фигурку девушки как охрану от всех коварств, и когда тотчас после этого был раскрыт заговор, он стал почитать ее превыше всех богов, принося ей жертвы трижды в день и требуя, чтобы все верили, будто она открывает ему будущее. За несколько месяцев до смерти совершал он гадание и по внутренностям жертв, но не добился благоприятного ответа.

57. Скончался он на тридцать втором году жизни, в тот самый день, в который убил когда-то Октавию{182}. Ликование в народе было таково, что чернь бегала по всему городу в фригийских колпаках{183}. Однако были и такие, которые еще долго украшали его гробницу весенними и летними цветами и выставляли на ростральных трибунах то его статуи в консульской тоге, то эдикты, в которых говорилось, что он жив и скоро вернется на страх своим врагам. (2) Даже парфянский царь Вологез, отправляя в сенат послов для возобновления союза, с особенной настойчивостью просил, чтобы память Нерона оставалась в почете. И даже двадцать лет спустя, когда я был подростком, явился человек неведомого звания, выдававший себя за Нерона{184}, и имя его имело такой успех у парфян, что они деятельно его поддерживали и лишь с трудом согласились выдать.




Примечания

"Жизнь двенадцати цезарей" пользовалась большой популярностью в средние века и сохранилась во многих рукописях. Все они в конечном счете восходят к единственной античной рукописи, которая пережила "темные века" варварских нашествий и была в распоряжения придворной "академии" Карла Великого. По этой рукописи знакомился со Светонием Эйнхард, когда около 818 г. писал свою "Жизнь Карла Великого", старательно воспроизводящую светониевские биографические схемы. Потом эта рукопись хранилась в знаменитом аббатстве св. Бонифация в Фульде, и с нее делались списки. Сохранилось любопытное письмо, написанное в 844 г. известным любителем и собирателем классиков Серватом Лупом, аббатом Ферье, к Маркварду, аббату Прюма, где он просит раздобыть для него из Фульды рукопись Светония для переписки и прислать "с самым надежным посыльным". Ни Фульдская рукопись, ни первые списки с нее до нас не дошли; однако уже в этом тексте, по-видимому, исчезло деление на 8 книг и было потеряно начало сочинения, известное еще Иоанну Лидийцу в VI в.

{1}Агенобарб - букв.: меднобородый. Юноши-близнецы - диоскуры Кастор и Поллукс; победа - над латинами при Регилльском озере (498 г. до н.э.).

{2}Светоний смешивает двух Домициев: отца, победителя арвернов и аллоброгов в 122 г., и его сына, который в 104 г. был трибуном и провел закон о пополнении жреческих коллегий, а в 92 г. был цензором с Лицинием Крассом (ср. Гр., 25).

{3}Сын его - ср. Юл., 23-24; о его попытке самоубийства при взятии Корфиния см.: Плиний, 7, 53, 186 и Сенека, О благодеяниях, III, 24.

{4}Флот Домиция сохранял господство на Ионическом море во время филиппийской войны и нанес триумвирам несколько поражений (Дион, 48, 7).

{5}К Антонию Домиций примкнул лишь во время Перузийской войны.

{6}Высокого положения - консульства 32 г. до н.э.

{7}Покупщик, т.е. душеприказчик - лицо, которому завещатель фиктивно продавал свое имущество с тем, чтобы тот произвел после его смерти все выплаты по завещанию.

{8}Триумфальные украшения Домиций получил за то, что первым из римских полководцев в 7 г. до н.э. переправился за Эльбу.

{9}Менялами, по-видимому, Домиций пользовался как маклерами при покупках.

{10}Сестра - Домиция Лепида, мать Мессалины. Место испорченное: Бюхелер предполагал здесь лакуну: "Издевалась сестра (и осуждал Тиберий в своем эдикте, которым) постановил выплачивать..." и т.д.

{11}Обвинялся... - в 36 - 37 гг.: поводом был процесс Альбуциллы, обвинявшейся в разврате, причиной - то, что Домиций был зятем преследуемой Агриппины Старшей (Тацит, Анн., VI, 47).

{12}Скончался Домиций в 39 г.

{13}Рождение Нерона - 15 декабря 37 г. Вариант перевода: "лучи восходящего солнца коснулись его едва ли не раньше, чем он - земли" (см. Авг., примеч. 11). Дион сообщает, что когда астролог сказал после этого, что младенец станет царем, но убьет свою мать, Агриппина воскликнула: "Пусть убьет меня, лишь бы царствовал!" (61, 2).

{14}Очищение справлялось на девятый день после рождения мальчика, и при этом ему давалось имя.

{15}Имя Клавдия было Тиберий; Агриппина его отвергла, и Нерон был назван Луцием.

{16}Ср. Дион, 61, 2: "В детстве на его шее нашли сброшенную змеиную шкуру, и гадатели сказали, что он унаследует великую власть от старого человека, так как, по общему мнению, змеи сбрасывают кожу от старости". Ср. Тацит, Анн., XI, 11.

{17}О троянских играх см. Юл., примеч. 98.

{18}На одиннадцатом году - ошибка: в 50 г. Нерону шел тринадцатый год.

{19}Гая Цезаря, т.е. Калигулу.

{20}Агенобарбом - словно не признавал усыновление Нерона Клавдием.

{21}О Лепиде ср. Тацит, Анн., XII, 64: "Лепида, дочь младшей Антонии, внучки Августа, двоюродная сестра Агриппины и родная сестра ее мужа Гнея, считала себя равной ей по знатности. Да и красотой, летами, богатством они немного разнились: обе бесстыдные, опозоренные, крутого нрава, они столько же состязались в пороках, сколько в дарах судьбы: но самая жестокая борьба велась за то, мать или тетка будет иметь больше силы у Нерона".

{22}Бег в оружии - военное учение, со времен Августа производившееся солдатами трижды в месяц.

{23}Жители Бононии ходатайствовали о помощи их городу после пожара; о родосцах и илионянах см. Клав., примеч. 102.

{24}О Латинских празднествах см. Юл., примеч. 187, и Клав., примеч. 20.

{25}Между 6 и 7 часами дня - в первом часу пополудни.

{26}Похвальную речь Клавдию составил Сенека ("из обладавших властью Нерон первым нуждался в чужом красноречии..." - Тацит, Анн., XIII, 3).

{27}Подати: отмена недоимок и незаконных поборов откупщиков, отмена 4%-ного налога на продажу рабов (мнимая, так как соответственно цены на рабов были повышены: Тацит, Анн., XIII, 31).

{28}Без напоминания - см. Авг., примеч. 141.

{29}Всенародное молебствие до сих пор назначалось лишь в честь полководцев после больших побед (ср. Юл., 24, 3).

{30}Юношеские игры исполнялись не профессиональными актерами, а любителями, что облегчало императору его первое выступление на сцене.

{31}Особые места для всадников ранее отделялись лишь в театре (Клав., 21, 3).

{32}О слонах-канатоходцах см. Гал., 6.

{33}Тогата - комедия из римского быта ("с лицами, одетыми в тогу"): лучшие из них, сочиненные в конце II в. до н.э., надолго сохранили популярность.

{34}Тессеры - "шарики, на которых было написано, сколько какого добра причитается получателю" (Дион, 62, 18).

{35}С высоты просцения - из ложи, выдававшейся сбоку над перстней частью сцены.

{36}Морской бой описывает Дион: "В театр, где он показывал зрелища, внезапно была пущена морская вода, в которой даже плавали рыбы и морские животные, и в этом бассейне был устроен морской бой между персами и афинянами, а после этого воду тотчас выпустили, и на сухом дне снова вышли друг на друга бойцы, уже не один на один, а отряд на отряд" (Дион, 61, 9).

{37}Военная пляска (пирриха) - как в Юл., 39, 1.

{38}Эфебы - см. Авг., примеч. 236.

{39}Пасифая, жена легендарного критского царя Миноса, воспылала любовью к быку и родила от него Минотавра, получеловека-полубыка.

{40}Миф об Икаре достаточно известен.

{41}Ложе императора в амфитеатре находилось на балконе, расположенном по верху стены, отделявшей арену от зрителей: эти самые выгодные места отводились для почетной публики.

{42}Сбрил бороду - это произошло не на Нерониях, а на Ювеналиях.

{43}Долгая борьба между Римом и Парфией за протекторат над Арменией закончилась победой парфян: царем Армении стал парфянский принц Тиридат, и только для удовлетворения римской национальной гордости было оговорено, что Тиридат примет царскую власть в Риме из рук Нерона.

{44}Тиара, род мягкого колпака, была обычным головным убором на Востоке.

{45}Диадема была знаком царского достоинства.

{46}В театре - театр Помпея нарочно для приема Тиридата был весь вызолочен (Плиний, 33, 16, 54).

{47}Принес лавры - словно после триумфа. - О титуле императора и о храме Януса см. примеч. к Авг., 13, 2 и 22.

{48}Консульства Нерона: 55, 57, 58, 60 гг.; о пятом консульстве, "без коллеги", в 68 г., см. гл. 43.

{49}О сыновьях вольноотпущенников ср. Клав., 24.

{50}Случай с Канинием Ребилом - см. Юл., 76, 2, где, однако, имя консула не названо.

{51}По-новому - после пожара 64 г.; об этом и других мерах по улучшению планировки и застройки выгоревшего Рима ср. Тацит, Анн., XV, 43.

{52}По каналу - см. гл. 31, 3.

{53}Раздача закусок, sportulae ("в корзинках") - см. Клав., примеч. 84.

{54}О расправе с христианами, обвиненными в поджоге Рима, см. Тацит, Анн., XV, 44.

{55}Ссылка пантомимов была объявлена в 56 г., но скоро отменена; ср. гл. 26, 2.

{56}На чистых табличках, подписанных свидетелями, завещатель потом вписывал имена наследников, которых свидетели не должны были знать.

{57}Плата защитникам была отменена законом Цинция 204 г. до н.э., подтвержденным Августом в 17 г. до н.э.: но этот закон породил столько неофициальных обходов и злоупотреблений, что уже при Клавдии был отменен.

{58}Места на скамьях вокруг судейских мест предоставлялись лицам, заинтересованным в процессе, остальная публика стояла.

{59}Рекуператоры - судебная комиссия из нескольких человек всех сословий, назначавшихся претором и разбиравших в ускоренные сроки дела различного рода, преимущественно по жалобам провинциалов.

{60}О поражении в Британии см. примеч. 145.

{61}Тацит (Анн., XV, 36) говорит, что Нерона объял внезапный страх при входе в храм Весты и он отложил поездку в Египет, объявив, что не хочет огорчать граждан своим отсутствием.

{62}О канале через Истм - см. Юл., примеч. 123.

{63}Каспийские ворота - Дарьяльское ущелье на Кавказе; целью похода было покорение Албании (н. Азербайджан) и других закавказских областей.

{64}По Плинию (19, 33, 108) , для сохранения голоса Нерон каждый месяц в определенные дни постился, питаясь только рубленым пореем в масле.

{65}Греческую пословицу такого содержания приводят Геллий (XIII, 31) и Лукиан ("Гармонид", 1).

{66}"Жужжание", "желобки", "кирпичики"-"первое название, по-видимому, дано по звуку... второе и третье - по форме ладоней, согнутых или выпрямленных" (Рольф).

{67}По холеным рукам без колец - перевод по конъектуре Мадвига, принятой Имом.

{68}Раньше... срока; ошибка: первые Неронии были в 60, вторые в 65 г. Сенат во избежание позора предлагал Нерону победный венок без состязаний, но Нерон заявил, что его талант не нуждается в послаблении (Тацит, Анн., XVI, 4).

{69}Вступительные слова: "Господа мои, послушайте меня благосклонно" (Дион, 61, 20).

{70}"Ниобу" - Дион называет два других произведения, "Аттиса" и "Вакханок".

{71}До десятого часа - за два часа до заката.

{72}Петь трагедию (и далее в гл. 54 плясать трагедию) - так говорилось о выступлениях в представлениях, получивших широкую известность во времена эллинизма и империи и представлявших собой своего рода оперные и балетные переработки древних трагедий.

{73}Канака, дочь бога ветров Эола, родила младенца от кровосмесительной любви к брату и покончила самоубийством по приказу отца; мифы об Оресте, Эдипе и Геркулесе, в безумии убившем своих детей, достаточно известны. Их общие мотивы кровосмешения и убийства родных не могли не напомнить современникам о поведении императора.

{74}О "зеленых" в цирке - см. Кал., примеч. 142.

{75}О Гекторе - так как Гектора, по преданию, так же волочил за своей колесницей Ахилл. Дион (61, 6) сообщает, что из-за покровительства Нерона возницы возгордились и стали требовать себе таких неслыханных наград, что один претор, Авл Фабриций, отказался приглашать их к своим играм и вместо колесничных скачек устроил скачки собак.

{76}Кассиопа - город на Коркире, один из первых на морском пути из Рима в Грецию; его божеством-покровителем был Зевс Кассий.

{77}Повторять праздники - так, 211-е олимпийские празднества, приходившиеся на 65 г., были для Нерона отсрочены или повторены в 66 г. (по Павсанию, X, 36, именно об этих празднествах современные записи не были сохранены).

{78}По Диону (63, 12 и 19), Гелию все же удалось ускорить возвращение императора, явившись к нему лично и напугав его слухами о заговоре.

{79}Стены и ворота - театрального строения (смело уподобленного здесь городу).

{80}Руками - пользоваться платком не дозволялось.

{81}Глашатаи для больших празднеств также отбирались путем состязания.

{82}Свободу - т.е. местное самоуправление и свободу от податей; впоследствии ее вновь отнял у греков Веспасиан, иронически заметив, что греки разучились быть свободными.

{83}В день Истмийских игр, как некогда Фламинин, объявивший грекам их свободу от македонской власти (196 г. до н.э.).

{84}Альбан - аристократическое дачное место близ Рима, в I в. постепенно перешедшее в собственность императоров.

{85}Олимпийский венок был из оливковых листьев, ливийский - из лавра.

{86}Арка при входе в Большой Цирк была снесена, чтобы дать простор процессии; впоследствии Домициан воздвиг здесь новую арку в честь Веспасиана и Тита.

{87}По Диону (63, 21), Нерон пригвоздил свои венки к египетскому обелиску в римском цирке (см. Кал., 20, 3), и их оказалось 1808.

{88}Один сенатор (точнее, laticlavius, молодой человек из сенаторской семьи, но еще не занимавший должности) - его звали Юлий Монтан; узнав императора, он имел глупость обнаружить это и был принужден умереть (Тацит, Анн., XIII, 25, под 56 г.).

{89}На пруду - для морских сражений, Авг., 43, 1 и Тиб., 72, 1.

{90}С раздачею шелков - mitellita, уменьшит, от mitra, головная повязка.

{91}Из царского рода - якобы пергамских Атталидов.

{92}Факел впереди процессии был непременной принадлежностью свадебного обряда.

{93}Улица Сигилларии упоминается и в Клав., 16.

{94}Связь с матерью - инициативу этой попытки Фабий Рустик приписывал Нерону, а Клувий Руф и за ним большинство историков - самой Агриппине, желавшей крепче подчинить себе сына (Та цит, Анн., XIV, 2).

{95}Враги - Сенека с помощью Акты.

{96}Тацит подробно описывает эту свадьбу Нерона, называя "мужа" не Дорифором, а Пифагором (Анн., XIV, 65).

{97}О Гае - см. Кал., 37. Сам Нерон на одни подарки солдатам истратил 2200 млн. сестерциев (Тацит, Ист., I, 20).

{98}О золотых подковах у мулов Поппеи и о тонкой шерсти из апулийского города Канузия упоминает и Плиний.

{99}Мавританские всадники - Mazaces (название одного из племен).

{100}Колоссальная статуя работы Зенодора, превосходившая, по преданию, даже знаменитое "чудо света", родосский колосс, высота ее была 100 футов.

{101}Старание представить в пределах дворца целый мир в миниатюре характерно не только для Нерона: можно вспомнить тибурскую виллу Адриана с ее "Темпейской долиной", "Канопом" и пр. Тацит сохранил имена строителей Золотого дома - Севера и Целера, "обладавших талантом и смелостью издеваться над императорской казной и добиваться искусством того, в чем отказала природа" (Анн., XV, 42).

{102}Вращался, по-видимому, лишь потолок горницы, сделанный в форме звездного купола.

{103}От Мизена до Авернского озера, т.е. на расстояние около 7 км.

{104}Байи находились на половине этого расстояния.

{105}Следы начатого канала были видны еще при Таците (Анн., XV, 42).

{106}Квинкверемы - крупные суда с 5 рядами весел.

{107}Всадник - Цезелпий Басс из Карфагена, помешанный человек, покончивший самоубийством, когда поиски оказались тщетными (Тацит, XVI, 1).

{108}Без видимой причины - т.е. вольноотпущенники, принадлежность которых к данной фамилии (Юлиев, Октавиев, Клавдиев, Домициев, Лепидов и т.д.) не может быть точно прослежена.

{109}Неблагодарность к императору выражалась в слишком малой завещанной ему доле наследства.

{110}Любые поступки, тогда как раньше подсудные действия, хотя бы самые вздорные, все же перечислялись законом (ср. Тиб., 58).

{111}Опечатал - и, конечно, конфисковал товары.

{112}Блажить и т.д. - вольный перевод двусмысленности подлинника (morari eum desisse inter homines producta prima syllaba iocaretur), где morari значит "мешкать", a morari - "дурачиться".

{113}Место погребального костра считалось почти столь же священным, как и место погребения праха.

{114}Агриппина, не встречая в Нероне достаточной покорности, пригрозила ему обратиться к Британику как к более законному наследнику; это и погубило Британика. Смерть его на пиру на глазах у Агриппины и Октавия ярко описана Тацитом (Анн., XIII, 15-17).

{115}Закон Юлия предусматривал смертную казнь за убийство, в том числе за отравление.

{116}Дион (61, 12) называет инициатором убийства Агриппины Сенеку. Тацит (Анн., XIV, 3) упоминает об отравлении лишь как о замысле, не о попытке, а о "штучном потолке" вовсе умалчивает.

{117}Распадающийся корабль, по Тациту, был изобретен Аникетом, адмиралом Мизенского флота, по Диону - был построен по образцу машины, которую Нерон и Сенека видели в театре.

{118}Квинкватрии - см. примеч. к Авг., 71, 3.

{119}Либурнская галера - см. Авг., примеч. 39.

{120}Бавлы - дачное место близ Бай, откуда Агриппина собиралась продолжить путь в Анций, где она жила Впрочем, по Диону, 61, 13, самое празднество происходило в Бавлах.

{121}Ускользнула вплавь: на Агриппину была обрушена свинцовая кровля каюты, но ее задержали высокие стенки ложа; раздвинуть дно корабля не удалось, корабль только накренился, и Агриппина с сопровождавшей ее Ацерронией упали в воду; Ацеронния стала в ужасе кричать: "Я мать государя, спасайте меня!" - ее забили веслами; Агриппина молчала, и ей удалось уплыть и с рыбачьей лодкой добраться до Бавл. Убил ее тот же Аникет, который изобрел неудавшийся корабль (Тацит, Анн., XIV, 5-8).

{122}По Диону (61, 14) , Нерон, осмотрев труп Агриппины, сказал: "Я и не знал, что у меня такая красивая мать".

{123}Тетки - Домиции Лепиды (ср. гл. 7).

{124}Отца Поппеи звали Тит Оллий, первого мужа - Руф Криспин, вторым ее мужем был Сальвий Отон, см. От., 3.

{125}Аттик Вестин был казнен при подавлении заговора Пизона, хотя и не принимал в нем участия.

{126}Звание супруги, uxoria ornamenta (шутка - по аналогии с triumphalia ornamenta и т.п.).

{127}Сослал - сперва в Кампанию, потом на Пандатерию.

{128}Аникет после своего показания "был сослан в Сардинию, где жил безбедно и умер своею смертью" (Тацит, Анн., XIV, 62).

{129}Плавтий более нигде не упоминается; может быть, Светоний путает его с Рубеллием Плавтом, правнуком (по матери) императора Тиберия; его действительно, по слухам, Агриппина пыталась противопоставить Нерону, но убит он был не в Риме, а в Азии (Тацит, Анн., XIII, 19; XIV, 22 и 58-59).

{130}Сенека удалился от власти в 62 г. и был принужден к самоубийству в 65 г.: подробности у Тацита (XIV, 52-56 и XV, 60-65).

{131}Вольноотпущенники - ср. Тацит, XIV, 65: "извел ядом... Паланта, долгая старость которого задерживала за ним огромные деньги".

{132}Тацит упоминает о двух кометах при Нероне, в 60 и 64 гг.

{133}О заговоре Пизона см. Тацит, Анн., XV, 48-74.

{134}О заговоре Винициана более ничего не известно.

{135}Ср. Тацит, XV, 68: о центурионе Сульпиции Аспере: "на вопрос Нерона, почему Аспер замышлял убить его? - тот отвечал коротко, что не мог иначе помочь ему в его пороках".

{136}Харчевни или лавки часто располагались в выходящих на улицу комнатах больших домов, с жилыми помещениями не соединялись и сдавались хозяевами внаем.

{137}Обжоры такого рода пользовались вниманием не только Нерона: у Аврелиана был обжора, "который однажды съел за его столом целого кабана, сто хлебов, барана и поросенка и выпил, вставив себе воронку, больше кадки" (Вописк, Аврелиан, 50).

{138}О поцелуях при обмене приветствиями между императором и сенатом ср. Плиний, Панегирик Траяну, 23.

{139}Когда умру... - предполагаемый стих из потерянной трагедии Еврипида; Дион (58, 23) влагает этот стих в уста Тиберия.

{140}Пожар начался в лавках при Большом Цирке и охватил почти весь город; по Тациту, из 14 кварталов три выгорели дотла, семь - частично, и только четыре уцелели (впрочем, археологи считают эти данные преувеличенными).

{141}Меценатова башня в Эсквилинских садах Нерона была, по-видимому, соединена с Палатином через "проходной дворец" (гл. 31).

{142}Песнь о "Крушении Трои", судя по Ювеналу (VIII, 220) , была сочинена самим Нероном.

{143}Приношения - на восстановление Рима.

{144}Кроме этих бедствий, Тацит упоминает ураган 65 г., опустошивший Кампанию.

{145}Погребальные списки (ratio Libitinae) велись при храме Венеры-Либитины, где продавались похоронные принадлежности.

{146}Поражение в Британии римляне потерпели в 61 г. от восставшего племени иценов во главе с царицей Боудиккой; разорены были города Камулодун и Веруламий, погибло (по Диону) 80 тыс. человек.

{147}На Востоке в 62 г. Цезенний Пет был окружен парфянами в Армении и вынужден был покинуть край на унизительных условиях; но слух о том, что римское войско прошло под ярмом, оказался ложным (Тацит, Анн., XV, 15).

{148}Сочти... - перевод по толкованию Бюхелера: сумма числовых значений греческих букв, образующих имя "Нерон" (1005) , равна сумме числовых значений букв в словах "убийца матери". Старые издатели давали конъектуру: "Нерон - наложник и убийца матери".

{149}Тот изводил отца... - в подлиннике та же игра слов, что и в Авг., 12; русская аналогия подобрана Ильинским.

{150}Вейи - этрусский город неподалеку от Рима; после его завоевания (386 г. до н.э.) в Риме ходили слухи о переселении туда.

{151}Навплий, по мифу о троянской войне, был отцом Паламеда, невинно убитого греками под Троей; мстя за сына, он огненными сигналами завел возвращающиеся греческие корабли на скалы и погубил.

{152}Британию вернул Нерону Светоний Павлин в том же 61 г., разбив Боудикку. Армения номинально вернулась под римский протекторат при Тиридате.

{153}Рыбы вынесут - намек на рассказ о Поликратовом перстне, Геродот, III, 41-43.

{154}Аполлоний Тианский у Филострата (V, 3) говорил, что Нерон искусством кифареда владеет хуже, чем любым другим, но искусством царствовать владеет еще хуже, чем искусством кифареда.

{155}Император занят - т.е. не может выступить на сцене и затмить актера.

{156}Сместил консулов - одним из консулов 68 г. был, между прочим, Силий Италик, автор поэмы о Пунической войне.

{157}Песком посыпали арену и обсыпались борцы при состязаниях; мелкий нильский песок при этом особенно ценился.

{158}Хохол на макушке обычно носили атлеты.

{159}"Теперь несдобровать" (et traderet tandem): все толкования неудовлетворительны, перевод по смыслу.

{160}"Сделал я все..." - перевод по конъектуре Ховарда, восстанавливающей гекзаметр. Мешок - тот, в котором топили отцеубийц (см. Авг., примеч. 91).

{161}Галльского петуха: по-латыни gallus одинаково значит и "петух" и "галл".

{162}Имя Vindex по-латыни значит "Заступник" - одно из лиц судебного процесса.

{163}Помпеев театр был украшен 14 статуями, изображавшими народы, побежденные Помпеем.

{164}Испанский скакун, "астуркон", отличался особым родом иноходи.

{165}Похищение Прозерпины Плутоном, владыкой царства мертвых, было недобрым знаком.

{166}Опрокинул стол - Плутарх ("Гальба", 5) относит это к известию об отпадении Гальбы.

{167}Кубки, разбитые Нероном, были из белого "хрустального" стекла (Плиний, 37, 2, 29).

{168}Сервилиевы сады - на южной окраине Рима, по дороге в Остию.

{169}"Так ли уж горестна смерть?" - слова Турна в "Энеиде", XII, 646 (пер. С. Соловьева).

{170}Четверо спутников - по Диону, только трое: Фаон, Эпафродит и Спор.

{171}Напиток, decocta - так называлась кипяченая вода, охлажденная снегом, которую любил пить Нерон.

{172}Мрамор - для надгробия, вода - чтобы омыть труп, дрова - чтобы сжечь.

{173}"Коней стремительно..." - "Илиада", X, 535 (пер. Н. Гнедича).

{174}Садовый холм (названный так по садам Помпея и Лукулла) - н. Монте-Пинчо.

{175}Из этрусского мрамора, lunensis - имеется в виду белый мрамор из Луны близ н. Каррары.

{176}Прическу такого рода носили только женщины.

{177}Застольное шелковое платье (synthesin) мужчины обычно надевали только на Сатурналиях.

{178}Неправы те... - ср.: "он собирал у себя людей, умевших складывать стихи, но еще не стяжавших славу этим искусством. Они садились вместе и начинали соединять принесенные или тут же придуманные строчки, а его случайные слова дополнять до стихов: об этом говорит и самый вид стихотворений, в которых нет ни порыва, ни вдохновения, ни единого дыхания" (Тацит, Анн., XIV, 16).

{179}Пропляшет - см. примеч. 72.

{180}Апрель был переименован после раскрытия заговора Пизона; о намерении переименовать Рим Тацит упоминает в связи с перестройкой города после пожара (Анн., XV, 40). В угоду Нерону Тиридат назвал "Нероний" свою столицу Артаксату (Дион, 63, 7).

{181}Сирийская богиня - Атаргатис, мать всего живого, обычно отождествляемая с Кибелой или Юноной; центром ее культа был Гиераполь в северной Сирии. Ей посвящено интересное сочинение Лукиана.

{182}Скончался он на тридцать втором году жизни - смерть Нерона - 7 июня 68 г.

{183}Колпак (pilleus) , надевавшийся на раба при отпущении на волю, был символом свободы.

{184}О другом Лженероне, появившемся в Греции в 70 г., упоминает Тацит (Ист., II, 8); третий Лженерон, настоящее имя которого было Теренций Максим, появился на Востоке в последние годы Веспасиана (Дион, 69, 19).


Роман
История
Иллюстрации
Кино